ГлавнаяГероиКлимов Дмитрий


Климов Дмитрий

Климов Дмитрий
Автор: Лесников Евгений Дмитриевич
Галерея

Внешность:  

До войны:  

«Мать насмешливо посмотрела на сына – лохматого, загорелого, курносого: ничего взрослого не было в лице его и угловатой нескладной фигуре подростка». 

 Во время войны: 

 «…худой и большеглазый стоял перед ней Димка, совсем не похожий на того, “довоенного” бесшабашного мальчишку». 

«Она поразилась, как повзрослел Димка за эти нелегкие недели. Щеки его впали, меж бровями залегла морщинка». 

 

Семья:  

Отец: «Он сильный, Димкин отец Максим Максимович, сильный и веселый…». 

Мать: «… Екатерина Николаевна, ладная, невысокая, в светлой шелковой кофточке, в серой юбке». 

Мать о себе и об отце: «Не велик барин, – весело говорила она, блестя ровными зубами. – Всего-навсего инженер! А туда же – кабинет ему подавай! Я – главный врач больницы, и то помалкиваю!». 

 

Друзья:  

Мишка – изобретатель: «… лохматый, нечесаный, босой Мишка в полинявших от бесчисленных стирок штанах и рубашке никак не походил на кулацкого или буржуйского сынка».   

 

Лева: «На балкон несмело выглянул худой, бледный мальчик Димкиного возраста». 

«Это был какой-то не такой мальчишка – не бегал, не прыгал, не орал, сидел большей частью дома да пиликал на скрипке. Когда ему становилось невмоготу, Лева выходил за калитку или тихонько садился на лавочку во дворе. Сам он к мальчишкам не подходил, а они его не звали, только насмешливо поглядывали издали, смелые да расцарапанные. Если кто-нибудь и подходил к Леве, то он краснел и смущался, что совсем уж было чудно. Когда с Левой заговаривали, он помалкивал или отвечал что-то невнятное, и мальчишкам казалось, что он задается». 

 

Васька: «У калитки они увидели рослого крепкого паренька в синих штанах и красной выгоревшей майке. <…>  Васька внимательно, цепко посмотрел на собаку, на Димку, и тот понял, что перед ним человек самостоятельный, знающий себе цену». 

 

Собака: 

«Рекс был его гордостью. Это немецкая овчарка, породистый, умный и образованный пес. Если у Димки неполное среднее образование, то у его Рекса законченное высшее, полученное при клубе служебного собаководства. Напрасно отец побоялся пускать Рекса по следу – это он делать умел. Мог он отыскать спрятанную вещь, мог делать еще многое другое, что полагается всякому образованному псу. Кроме того, он вежлив, тактичен, никогда не лезет в разговоры старших, не задает глупых вопросов и не сует лапу в банку с вареньем. И даже рычит на Димку, когда тот занимается этим делом. Рекс и Димка – большие друзья, и один без другого не могут прожить и дня». 

 

Недруг – Павел Нулин (Пашка-нуль):  

«В углу пустой гостиной на табуретке стоял коренастый человек в светлом парусиновом костюме и ярко-желтых ботинках. У него острый бегающий взгляд, усики, черная «бабочка» под накрахмаленным воротником рубашки» <…> «… у него очень длинные, какие-то загребущие руки». 

«Павел Нулин, известный в уголовном мире под кличкой Пашка Нуль» 

 

Начало войны: 

« …Когда ребята ждали речной трамвайчик, они обратили внимание на странное обстоятельство: пляж, на котором и в рабочие дни не протолкнуться, сейчас был пустынным, словно вымершим. Валялись бумажки от мороженого, лежала чья-то втоптанная в песок панама. <…> 

Трамвайчик пришел с большим опозданием. Мальчишки попрыгали на палубу. Матросы были пасмурны, молчаливы, никто не спросил, как бывало, где же рыбка, на что Мишка обычно отвечал: “В реке! ” 

– Такое-то дело, ребята, – вздохнул один из матросов, скользнув по ним затуманенным взглядом. 

– Что случилось? – спросил Димка, и старик ответил сурово: 

– Война!» 

 

Жизнь в начале войны: 

«…И началась для Димки новая тревожная жизнь. Каждый день на вокзале грохотала музыка – это эшелоны уходили на фронт. Каждый день ребята провожали знакомых и близких. Первым ушел Васькин отец, потом пришла очередь Максима Максимовича. Его отъезд был неожиданным и быстрым. Получив назначение, он в тот же день уехал. Даже с матерью не успел проститься: ее не было в городе, и на вокзал его проводили мальчишки. Каждому он крепко пожал руку, а Димку расцеловал и, глядя строго в глаза сыну, сказал: 

– Такие, брат, дела… За мужчину остаешься. Помогай матери во всем! Пиши мне почаще. Ну-ну, выше голову! Этого не надо! Ты же взрослый парень…» 

«Забыты игры и рыбалка, ребята целыми днями толкались возле военкомата, где собирался весь город. Тут были развешаны газеты, на столбе висел громкоговоритель, передавал вести с фронтов. Были они неутешительны: враг наступал. Люди слушали, и лица их мрачнели». 

 

Помощь ребят в военкомате, госпитале, порту, при строительстве оборонительных сооружений: 

«И через какой-то час на улице, у военкомата, появились мальчишки с ведрами, полными студеной воды. Люди жадно пили, хвалили находчивых ребят. Какой-то старик сказал взволнованно: 

– Вот ругали мы молодежь: такая она да сякая… А она, молодежь-то наша, самая распрекрасная, она себя еще покажет!»  

«Молодцы ребята! Но будем считать, что это только первое ваше боевое задание, а дел у нас с каждым днем все прибавляется. 

– Товарищ полковник! – взволнованно начал Димка. – Мы тоже… Мы бы хотели помогать Красной Армии! Только что делать? 

– Ну, для первого раза вот вам такой приказ, товарищ Климов. Завтра в восемь ноль-ноль прибыть сюда с надежными хлопцами! 

– Слушаюсь! – сказал Димка и смутился: что-то не больно лихо получилось у него это “слушаюсь”. 

И ребята стали разносить повестки». 

 

«В военкомате работы поубавилось, и ребята большую часть времени проводили в госпитале. Трудно было привыкать им к боли, стонам и крикам искалеченных войной людей, к виду и запаху крови и йода. Мишка совсем похудел и побледнел; нелегко приходилось и Леве, который старался не отставать от товарищей. Один Васька был, как всегда, спокоен и силен и работал как вол. Ребята помогали раненым писать письма, добывали овощи, фрукты, мыли полы в палатах, а потом, когда пообвыкли, им стали доверять и уход за ранеными. В тяжких хлопотах проходило лето». 

 

«Всю ночь ребята грузили баржу. Они пришли в порт по призыву городского комитета комсомола, чтобы помочь речникам. Мальчишки с трудом поднимались по шатким сходням, таская мешки с зерном. Ноги у Димки подкашивались от усталости, трещала спина от непосильного груза, но он держался изо всех сил, с завистью поглядывая на крепыша Ваську: тому, казалось, и усталость нипочем! Только капельки пота блестели на широком лбу да резче обозначились скулы. Тощий Мишка шатался под тяжестью мешков, тонкие длинные ноги его подгибались, но он тоже не хотел отставать от товарищей и отмахивался, когда Димка предлагал ему отдохнуть». 

 

«Ребята рыли оборонительные сооружения, которые начинались за городом. Прямо по бахчам, по арбузам и дыням, шли изломанные линии траншей, и первое время Мишка объедался, а потом не мог смотреть на перезрелую мякоть. Работали с утра и до вечера, еле притаскивались домой и валились с ног. Весь день висело над головой жаркое, совсем не осеннее солнце, а под ногами гудела задубевшая от зноя земля. Ладони у парней покрылись кровавыми мозолями. Прав был Васька, когда говорил: “Руки береги, еще пригодятся”. Вот и пригодились…» 

 

Известие о том, что отец пропал без вести, забота о матери: 

«По привычке он сунул руку в ящик, вытащил газеты и письмо. Письмо было странное, в конверте: обычно отец присылал маленькие треугольники. Адрес написан незнакомой рукой. Димка вскрыл письмо, торопливо пробежал его глазами и медленно опустился на ступеньки лестницы. Рекс выбежал, ткнулся носом в ледяные его ладони. 

– Пропал без вести…– мертвыми губами прошептал Димка. 

Он вскочил, запер Рекса и кинулся к госпиталю… 

Вот знакомый школьный двор, машины возле ворот: привезли новую партию раненых. Екатерина Николаевна сердито выговаривает за что-то шоферу… 

– Мама, – беззвучно произнес Димка и спрятался за дерево. 

Что он делает?! Разве можно говорить матери про письмо! Она так ждет весточки от папы, так ждет. Нет… Этот удар свалит ее… Надо переждать… Все может быть… Может быть… 

Димка стал отходить в глубину двора…» 

 

Смерть Рекса при попытке задержать ракетчика Пашку:  

«Воздух опять наполнился гулом авиационных моторов, опять залаяли зенитки, в этом грохоте Димка вдруг услышал четкий металлический щелчок. Из переулка, куда скрылся Пашка, ударил выстрел и, шипя, роняя искры, взлетела зеленая ракета. За ней – другая. Свистнули бомбы, качнулась земля.  

<…> 

– Там… – безразличным тоном сказал Димка, кивая на выбитое окно.- Там ракетчик… Ушел… не поймать теперь… 

Залаял в комнате Рекс. Димка мимо опешившего лейтенанта метнулся в дом, вывел собаку и, тыча ее носом в порог флигеля, забормотал: 

– След! Рекс, след! 

Рекс рванулся вперед, Димка побежал за ним. 

 <…> 

За высокой насыпью железной дороги раздался выстрел, потом другой. Евдокимов, стиснув зубы, рванулся изо всех сил… 

У бетонной стены, за которой затихал гул удаляющегося состава, стоял на коленях Димка. Перед ним лежал мертвый Рекс. Димка гладил его большую красивую голову и плакал. Открытые глаза собаки уже начали стекленеть. 

– Где? – задыхаясь, спросил Евдокимов. 

Димка, размазывая по лицу грязь, указал на стену. 

– На платформу прыгнул… Ушел… А Рекса в упор… Прямо в голову…»  

 

Гибель матери: 

« … увидел на полу чемодан и записку на нем. Размашистый почерк матери: “Никуда не уходить! Ждать меня! ”. Раньше ее записки начинались не так. <…> Теперь же ни единого лишнего слова, точный, ясный приказ. И, глядя на чемодан, Димка понял: они оставляют этот дом и этот город.  

<…> 

– Димка! Разве ты не на пароходе? Разве без матери? А она уехала! Ей сказали: ты уже на том берегу! 

– Где мама? – схватил Димка соседку за рукав. – Где? Говори толком! 

Но толком Юлька ничего сказать не могла – только таращила глаза и охала. Наконец пробормотала: 

– На “Калинине” она… Во-он он… Там семьи, дети переправлялись… 

Димка во все глаза смотрел на реку. “Мессеры” улетели, но из-за тракторного ударили по реке орудия. От первых же снарядов пароходик загорелся, его завертело, понесло на мель. Вот он врезался в песок, накренился, и по нему ударили из пушек и пулеметов. Видно было, как люди стали прыгать в воду, плыли среди разрывов и огня. Волга горела. 

<…>  

Скоро от пароходика остался один обгорелый, исковерканный остов». 

 

Оборона дома Климовых:  

«Стрелковая рота, в которой осталось около полусотни бойцов, готовилась к обороне Димкиного дома. В подвале разместили раненых, возле которых копошилась девушка-санитарка. 

<…> 

Димка поднялся на второй этаж в гостиную. Там было людно. У стен сидели красноармейцы. Ручной пулемет стоял на окне, растопырив ножки. Другой пулемет, станковый, примостился под окном на полу, глядя в продолбленную дыру. Красная кирпичная пыль скрипела под сапогами. Лента с желтыми патронами заправлена в прорезь пулемета. 

<…> 

– Внимание! – раздался голос сержанта. – Приготовиться к бою. Стрелять по моей команде, да-а… 

<…> 

Огонь! – крикнул Урузбаев, и пулемет в руках русоволосого паренька задрожал. Повел свою грозную строчку «максим», ударили дружно винтовки и автоматы. Кинжальный огонь буквально сметал фашистов с грузовика. Они падали, корчились в предсмертных судорогах, прошитые свинцом. Иные удивленно вскидывали вверх глаза: видно, никак не ожидали, что в этом доме с выбитыми окнами кто-то еще остался. 

“Вот вам, – мысленно приговаривал Димка. – Это за маму! За всех!” 

<…>  

…Димка забыл счет времени. Немцы яростно атаковали дом и здание новой школы, откуда тоже отвечали огнем. Бои шли, казалось, по всему городу – везде гремели взрывы и трещали пулеметы. Мальчишка едва успевал заряжать диски, а со всех сторон то и дело слышалось: 

– Патроны! 

Задыхаясь, Димка бегал с ящиками. “Когда же это кончится?!” – билось в мозгу. Ноги подкашивались, горло раздирал кашель. Дышать было нечем. 

<…> 

Над головой мальчишки прошлась автоматная строчка, сбивая штукатурку. Димка пригнулся. На подоконник вскочил фашист, на минуту заслонил свет. Мальчишка, вскрикнув, выставил навстречу ему автомат дядьки Степана и нажал на спусковой крючок. Очередь получилась длинной, до последнего патрона в рожке. Автомат рвался из рук. Пули дырявили мундир солдата…  

<…> 

Димка попятился, выронил автомат из ослабевших рук, его душила тошнота.  

<…> 

К вечеру немцы вроде бы успокоились, дали передышку. Люди обессилено лежали у стен. Сержант Урузбаев, шевеля губами, записывал что-то в блокнот: видно, считал убитых, подсчитывал патроны, гранаты… 

<…> 

… остатки стрелковых рот защищали школу и дом Климовых, как значился он теперь на картах. Шесть дней и ночей дрались бойцы, отбивая до десяти атак в сутки. 

Особенно тяжело приходилось защитникам дома: немцы пытались во что бы то ни стало овладеть им, как плацдармом для захвата школы. А от школы их удар пришелся бы по набережной. Бойцы еле держались на ногах от усталости. Спать приходилось урывками, в перерывах между атаками. 

На седьмой день сержант Урузбаев раздал последние сухари – по одному на брата. Для раненых нашлись две банки тушенки. Все труднее было Димке отыскивать воду и поить бойцов. Но люди держались, и раненые, пытаясь помочь товарищам, из последних сил сжимали оружие…» 

 

Вступление в комсомол: 

«Товарищи! – сказал лейтенант. – К нам поступило заявление от Дмитрия Климова с просьбой принять его в комсомол!..  

<…> 

– До прорыва еще сорок девять минут, – сказал Евдокимов. – Так что рассказывай, Димка, свою биографию! 

<…>  

Димка вздохнул и начал говорить. А люди, слушая чистый, звонкий мальчишеский голос, на какой-то миг забыли про войну и прорыв. 

– О родителях расскажи! – попросил кто-то, и Димка помрачнел: 

– Отец пропал без вести, мама погибла… когда через Волгу… 

– Ясно! – поспешно сказал Урузбаев. – Я, как комсорг роты, предлагаю принять Дмитрия Климова в ряды Ленинского Союза Молодежи! Кто “за”? 

Поднялись корявые солдатские руки, обожженные порохом и огнем. 

– Единогласно! – сказал Урузбаев. – А билет ты, Климов, получишь чуть-чуть позже! Ясно? 

– Ясно! – ответил Димка и с той минуты твердо поверил, что война кончится, что будет хорошая, светлая жизнь, и ему в просторном зале на виду у всех торжественно вручат комсомольский билет». 

 

Прорыв: 

«Бойцы выскочили на искореженный двор. Послышался топот ног, взрывы гранат, треск автоматных очередей. Димка, спотыкаясь и хрипя легкими в удушливом смраде, тоже бежал вместе со всеми, стиснув в руках автомат. Ошеломленные фашисты, казалось, совсем не сопротивлялись, но, едва группа миновала воронку, разнесенный флигель и развалины старой школы, как с другой стороны улицы из полуподвальных окон брызнули пулеметные очереди. 

Димка увидел, как упали бегущие впереди бойцы, как Евдокимов, пригнувшись, метнул гранату, но тут под ногами мальчишки взметнулась черная земля, и он упал… 

Димка лежал без сознания неизвестно сколько времени. Когда открыл глаза, увидел, что рассвело. Он лежал в воронке, видно отброшенный взрывом. Тут же – его автомат: видно, Димка намертво стискивал его. Пошевелил руками-ногами – целы. Крови нигде нет, только в горле тошнота и в ушах далекий непрерывный звон». 

 

Голод: 

«…Вот уже несколько дней Димка скитался как неприкаянный: куда ни сунется – везде немцы. Наконец он набрел на какую-то щель, которую кто-то вырыл на краю выгоревшего дотла поселка. <…> 

Димке понравилось это относительно тихое место, и он решил устроить здесь свое жилище. Потрудиться пришлось немало, пока выкопал щель пошире, накрыл ее сверху кусками железа, досками – чем придется, оставив только скрытый, узкий лаз. <…>  Днем он отсиживался в щели, вечерами выходил в поисках еды, рыская по огородам. Иногда в пересохшей, перестоявшей ботве удавалось найти сморщенную морковь, свеклу, пожелтевший огурец или переспелый помидор. Но этого было мало, и голод изводил мальчишку. Он не давал покоя ни днем, ни ночью, мучил даже во сне. Стоило прикрыть глаза, как перед глазами вставали разные кушанья. Снились они так ясно, и запах и вкус ощущались так сильно, что Димка, проснувшись, долго глотал голодную тягучую слюну. Он ворочался, кряхтел, вдыхал запах сырой земли и плесени и пил ржавую воду из котелка, чтобы как-то обмануть желудок.  

<…> 

А голод глодал его душу, высасывал силы, притуплял бдительность, осторожно, исподволь подводя к той страшной грани, за которой лежит безразличие, равнодушие к собственной судьбе. Тогда приходит апатия, тогда все равно, жить или умереть»  

 

В военном Сталинграде: 

«Наконец вошли они в темный глубокий овраг, в котором еще плавала серая предрассветная муть. В застоявшемся воздухе никакого движения, пахло сыростью и тиной. Над ручьем, струящимся на дне балки, клубился туман. Ниже по ручью темнели норы, и Димка догадался: здесь живут люди. 

Димка увидел женщин, которые искали что-то на склонах, поросших травой. Слабо дымили две печки, грубо сложенные». 

 

Госпиталь: 

«Под окнами палаты затарахтел мотоцикл. Димка застыл, онемев от боли: показалось, что по голове прошлись отбойным молотком. Боль сковала не только голову, но и все тело, ставшее вдруг тяжелым и непослушным. Сказывалась контузия и истощение». 

«Начался завтрак.  

<…>  

Он взглянул на тумбочку и широко открыл глаза. Там стояла тарелка, наполненная манной кашей, с ямочкой, в которой плавало желтое расплавленное сливочное масло. На бумажной салфетке лежали тонкие ломтики настоящего белого хлеба! 

[Димка] почувствовал запах каши, масла, сглотнул слюну, моментально заполнившую рот.  

<…> 

Тарелка опустела мигом, и Димка разочарованно вздохнул. Он облизал ложку, корочкой хлеба вытер тарелку и не спеша стал жевать. 

Девчонка, все это время наблюдавшая за ним, подошла и спросила: 

– Еще хотите? 

– Ну да! – нахмурился Димка. – Смеешься! Может, ты еще и хлеба белого принесешь? 

– И хлеба, и каши сколько хотите! 

Димка почесал нос: 

– Ну, если ты не врешь… 

– Я мигом! 

Девчонка исчезла, и через минуту влетела опять в палату, поставила перед Димкой полную тарелку замечательной ароматной каши с ямочкой посредине, в которой так же плавало масло. 

Димка смотрел на кашу, и перед ним стояли лица тех женщин из пещер… Там они погибают от голода, едят крапиву, лебеду, идут под пули ради горстки горелой пшеницы. 

Димка отодвинул тарелку, отвернулся и закрыл глаза». 

 

Юнга:  

«– Понимаешь, какое дело, юнга, некуда к нам-то. Мы – на бронекатер, на Волгу. В самое пекло. А тебе, парень, самый раз в тыл. 

– Спасибо! – Губы Димки задрожали от обиды. – Васька там, дерется, а я - в тыл! Хорош сын моряка! Да что мне потом говорить-то Ваське?! И Мишке! И маме, если… вернется… «Юнга, юнга»… Вот и возьмите юнгой! 

– А что, – кашлянул старшина, – товарищ лейтенант… Сигнальщиком или еще кем? А?  

<…> 

Всей палатой обряжали Димку, а когда Маша вошла и разогнала народ по местам, перед нею предстал незнакомый морячок в новеньком, хоть малость великоватом бушлате, очень молоденький и розовощекий. 

– Здрасте! – растерянно и счастливо пролепетал «морячок» и улыбнулся застенчивой Димкиной улыбкой. 

– Ой, мамочки! – присела на табуретку и всплеснула руками Маша. – Димочка! 

А безногий моряк Иванов сидел на своей койке и кричал: 

– Вот он какой! Юнга! И бушлатик, и бескозырочка! Иди, сынок! Иди за меня! Родной ты наш!..  

<…> 

Димка, ступив на борт, тоже поднял ладонь и коснулся пальцами бескозырки, впервые отдавая честь военно-морскому флагу, как настоящий моряк.  

<…> 

Бронекатер стремительно несся вперед, к Сталинграду». 

 

Служба на Черноморском флоте, схватка на море: 

«Потом Волгу накрепко сковало льдом, и бронекатера ушли в затоны. Экипаж перевели на Черное море, где тоже шла жестокая битва с фашистами. И Димка понимал, что от их успехов здесь зависит и успех в Сталинграде».  

«Немецкие сторожевики приближались, отрезая катеру выход в открытое море. 

<…> 

Он [Лейтенант Евдокимов] понял их маневр, понял, что пробиваться придется с боем. Командир знал, что «морской охотник» уступает немецким сторожевикам по всем статьям: у врага больше пушек и пулеметов, у врага больше скорость, лучше маневр, а «морской охотник» плохо слушается руля, в кормовые отсеки его поступает забортная вода. Значит, вся надежда на боевой дух моряков, на их выдержку и отвагу. А уж в этих качествах своих людей лейтенант не сомневался.  

<…> 

Положение на “морском охотнике” стало критическим. Скоро замолчало и второе орудие, разбитое снарядом, был пробит борт моторного отсека, уничтожен пулемет. Погибли моторист и весь пулеметный расчет. Многие матросы получили ранения. Димку контузило, и он двигался с трудом, но на ногах еще держался. <…> 

Лейтенант Евдокимов не спускал глаз с вражеского сторожевика. Он боялся одного: вдруг немцы не станут швартоваться к борту «морского охотника <…> 

“Ну, подходи, подходи!” – беззвучно молил командир. И сторожевик подошел: видно, велик был соблазн захватить советский катер. Два рослых матроса прыгнули на нос и корму «морского охотника», завели на кнехты швартовы. Дюжина фашистов, вооруженных автоматами, во главе с офицером перебралась на палубу советского корабля. 

Рассыпалась заливистая трель боцманской дудки. Гулко ударили русские ППШ. Немцы заметались. Падали убитые. Уцелевшие фашисты прыгали на палубу своего катера, советские моряки, стреляя на ходу, кинулись следом за ними. У борта вспыхнула рукопашная схватка. 

Димка срезал очередью немца у носового кнехта. Вскочив на ноги, он хотел уже перескочить на борт вражеского катера, но увидел на мостике фашиста, который разворачивал пулемет. Припав на колено, мальчишка ударил длинной очередью. Гитлеровец упал».  

<…>  

“За Сталинград!” Димка рванулся к своим, но тут его будто ударили с маху палкой по ноге. Острая боль вспыхнула во всем теле…»  

 

Встреча со старым врагом: 

Следы петляли среди мертвых, мерзлых кустов, вели всё дальше и дальше. У входа в черный пролом они пропадали. Ребята переглянулись. 

– Чего теперь человеку прятаться? – спросил шепотом Васька и сам себе ответил: – А прятаться человеку сейчас нечего… Значит… Давай-ка, Димка, поосторожней… 

Они медленно двинулись к пещере. Не успели подойти к ней, как из норы вынырнул человек, обросший, худой, парабеллум дрожал в его руке. 

– Засекли, сволочи! – ощерился он, вскидывая оружие. 

Димка отпрыгнул в сторону. 

– Стреляй! – успел крикнуть он Ваське, но старый партизанский разведчик и сам знал, что делать: падая, он нажал на спусковой крючок. Пистолет дернулся, плюнул огнем. Короткий треск прокатился по оврагу. 

Когда Димка опомнился, все было кончено: Пашка Нуль лежал на спине, раскинув руки со скрюченными пальцами. Острый заросший кадык его глядел в серое небо. Васька стоял над ним с недовольным лицом. 

– Живой! – бросился к другу Димка. 

Васька отстранился, посмотрел мрачновато: 

– Жалко… 

– Что жалко? – покосился Димка на Пашку, все еще не веря, что давний враг его наконец-то мертв и что смерть эта нагрянула так внезапно. 

Васька носком сапога пошевелил Пашкину голову. Глаза Пашки не дрогнули, голова вяло мотнулась. Немецкая пилотка валялась возле нее…<…>  

– Не так я хотел… Я бы сперва спросил его: а помнишь, Пашка, тетю Настю? Я бы в глаза ему поглядел перед смертью его поганой…»  

 

Возвращение домой: 

«На лестнице стоял морячок, в полутьме неузнаваемый, и Юлька остановилась: кто их знает, этих моряков! 

– Ты к кому, солдатик? – тихо спросила она. 

– Тетя Юля… – прошептал Димка, и Юлька, охнув, кинулась его обнимать. 

…Вместе обошли они весь дом. Постояли в Димкиной разбитой квартире, в потолке которой были пробиты снарядами дыры, сквозь них серело небо и шел снег. В снегу были и кровати, и стол. На полу валялись вмерзшие в наст стреляные гильзы 

<…> 

– Насовсем? – спросила Юлька. 

– Насовсем! – сказал Димка… 

<…> 

На запорошенных снегом кирпичах валялись каски и обрывки шинелей, торчал немецкий сапог. Черными провалами окон смотрел на ребят приземистый дом, в котором Димку приняли в комсомол, тогда, перед самым прорывом. <…> 

– Слышишь? – встрепенулся Васька, и Димка услыхал веселый, совсем довоенный гудок паровозика. – На тракторном! 

Потом раздались удары металла о металл и вроде бы стук топора… Город жил, город возрождался»  

Составитель: Николаева Ирина Леонтьевна,  

Библиотекарь 1 категории  

отдела обслуживая учащихся 5-9 классов 

ГКУКВО «Волгоградская областная детская библиотека» 

 

Лесников, Е. Призыву по возрасту не подлежит : Повесть /  Е. Лесников. – Москва : Дет. Лит., 1981. – 176 с. : ил.